Интерпретация Вадима Кожинова

Книга Галковского проникнута поразительной свободой, подчас поистине головокружительным бесстрашием мысли. Мировосприятие автора складывалось в то время, когда высшую вольность мысли еще необходимо было завоевывать в предельном, отчаянном сопротивлении всей идеологической и даже бытовой атмосфере, и поэтому острый меч мысли автора с размаха крушит то, что сегодня, сейчас уже в принципе рухнуло и требует от писателя не гневного разоблачения, а спокойного и трезвого осмысления.

Но те или иные написанные с резким сарказмом или даже откровенной

яростью страницы запечатлели в себе героический порыв к воскрешению чудовищно подавлявшейся и уничтожавшейся в течение жизни трех поколений отечественной мысли. Галковский в изобилии приводит высказывания своих предшественников, и они не имеют явного отличия от его собственного текста, ибо в этом тексте именно воскрешены основы смысла и стиля отечественного философствования. Галковскому присущи сила и утонченность разумения, превосходное – самое широкое и в то же время детальное, можно сказать, интимное знание истории, истинный писательский дар.

В одном произведении соединены абсолютно, казалось бы, несовместимые

“тенденции”, так что кто-то будет клеймить Галковского как заведомого “русофоба”, а кто-то – как идеолога “Памяти”. Это не то, к чему мы привыкли, и надо подняться на иной уровень понимания, дабы действительно воспринять смысл сочинения, называющегося “Бесконечный тупик”.

Да, в этом сочинении чуть ли не все стороны русского бытия и сознания подвергаются самому нелицеприятному, а нередко и совершенно беспощадному суду. Но если внимательнее и спокойнее вглядеться в сочинение Дмитрия Галковского, выяснится, во-первых,

Во фрагментарной форме организации материала по принципу примечаний Золотоносов 160 склонен видеть непомерно выросшее значение категории случайности, что оценивает как симптом победы хаоса и одно из проявлений конца “романа, который мы потеряли”, – психологического, семейного. Несомненно, тип традиционного романа сменяется новым, однако упрек в торжестве хаоса был предусмотрен Галковским и отвергнут как неосновательный: “Внешняя хаотичность формы Тупика” есть на самом деле издевательство над хаосом, трагическое преодоление бесформенности”. Суждения Золотоносова о появлении произведений, закрепляющих деконструкцию в новой эстетике, к числу которых он относит и “Бесконечный тупик”, справедливы; “хаосом” же ему кажется новый, нелинейный способ художественного мышления. что в “Бесконечном тупике” воплотилась, говоря попросту, не “критика” России, а “самокритика”, “самоосуждение”, – в конце концов то, что называется покаянием. Автор “Бесконечного тупика” судит не кого-то другого, но прежде всего самого себя. Он ничем и ни в чем не отделяет себя от своего народа. А “наш народ, – как говорил еще Достоевский, – пред целым светом готов толковать о своих язвах, беспощадно бичевать самого себя; иногда даже он несправедлив к самому себе, – во имя негодующей любви к правде, истине… Сила осуждения прежде всего – сила: она указывает на то, что в обществе есть еще силы”.

Национальная самокритика, воплотившаяся в “Бесконечном тупике”, обладает безоглядным “русским размахом”. Самоосуждение перехлестывает все барьеры, переходит все границы и потому то и дело оборачивается самоутверждением – но глубоко выстраданным, лишенным даже тени самодовольства. Галковский не раз говорит о том, что главный его учитель – Розанов, и, конечно, розановское наследие во многом определило и дух, и стиль “Бесконечного тупика”, хотя Дмитрий Галковский создал и некий свой собственный жанр: его “примечания” – это не отдельные “опавшие листья”; они растут на одном ветвистом дереве.






Чи актуальне послання і мертвим і живим.
Интерпретация Вадима Кожинова