Творчество Бабеля в иммиграции и возвращение на Родину


Задолго до наших дней и эмиграции “третьей волны” Бабель проверил на себе судьбу эмигранта. По семейным обстоятельствам он в 1927-1928 годах прожил какое-то время во Франции. Но смена впечатлений и даже готовность писать на новом материале не снимали душевной тоски. И, вернувшись в Россию, он писал матери 28 октября 1928 года: “Несмотря на все хлопоты – чувствую себя на родной почве хорошо. Здесь бедно, во многом грустно,- но это мой материал, мой язык, мои интересы. И я все больше чувствую, как с каждым днем я возвращаюсь к нормальному состоянию, а в Париже что-то во мне было не свое, приклеенное. Гулять за границей я согласен, а работать надо здесь”.

К своей судьбе писатель относится с осознанным стоицизмом. Но в литературных кругах уже рождалась легенда о “прославленном молчальнике”, хранящем свои рукописи в наглухо запертых сундуках. Писатель ее не опровергал – он и сам время от времени говорил о своей немоте, о стремлении преодолеть “цветистость” стиля, о попытках писать по-новому и о мучительности этих усилий. “Так сильна его склонность к сказочному, нереальному!” – восхищался он талантом С. Эйзенштейна, работая с ним над картиной “Бежий луг”. “Но нереальность у нас не реальна”,- с горечью добавлял он, сам склонный к “нереальному” изображению реальности. Суетливая критика подстегивала писателя, заверяя,

что, как только он окончательно отречется от себя “прежнего”, перестанет тратить “годы на завоевание армии слов”, преодолеет свои “детские ошибки” и прильнет к “новой действительности”, все пойдет на лад. Бабель старался, хотя не раз сетовал на невозможность “заразиться литературной горячкой”.

К Первому съезду писателей молчание Бабеля на фоне общего восторга перед действительностью выглядело странным. Его репутация начала деформироваться. Стало ясно, что он нуждается в защите. Тогда-то и родилось знаменитое изречение И. Эренбурга, что он “лично плодовит, как крольчиха”, но отстаивает право слоних беременеть раз в несколько лет. Сам же Бабель на съезде говорил о том, что читателю дают “стандарт” вместо “хлеба искусства”, что в жизнь вошли и плотно ее заселили “казенные слова”, что это “пошлость”, “преступление”, “контрреволюция”…

Менялась эпоха, менялось время. Из жизни уходил, говоря словами А. Блока, “хмель” революции. Бабелю было трудно смириться с этим. Писать становилось все труднее, сохранять веру в “жизнь, распахнутую настежь”, становилось все сложнее. Но писатель не менял ни взглядов, ни поступков. Он утешал себя в письме к своему другу А. Г. Слоним: “…Мне кажется, что медленная моя работа подчинена законам искусства, а не халтуры, не тщеславия, не жадности”. В 1929 году вместо поездки в Кисловодск по личным делам Бабель едет в Липецк к сосланному туда по обвинению в троцкизме А. К. Воронскому. Это был гражданский поступок. Это был выбор. Это была попытка противостоять времени.

А время шло. Бабель хотел бы жить с ним в ладу и жадно искал новых впечатлений. Он много ездил. В 1931 году он поселился в Молоденове, под Москвой, работал там секретарем сельсовета. В мае того же года в километре от Молоденова на даче поселился М. Горький: возобновив старую дружбу, Бабель получил возможность встречать в доме Горького людей высшей власти. Ему это было крайне интересно: с риском для жизни он заглядывал “за край”. По приглашению Горького какое-то время прожил в Неаполе, работая над пьесой “Мария”. Но в 1933 году он опять дома, опять мотается по стране.

Сегодня становится ясно, что бесчисленные поездки по стране, ставшие модой на рубеже 20-30-х годов, будь то Донбасс, Кабардино-Балкария, Днепрострой, совхоз “Гигант” или Киевщина, куда Бабель ездил для сбора материала, или Польша и Германия, где писатель останавливался на пути во Францию как участник Парижского Конгресса культуры (1935),- все это наряду, конечно, с врожденным любопытством к жизни было и компенсацией подавленных творческих импульсов. Готовить номер журнала “СССР на стройке” на тему “Свекла” – могло ли это увлечь, успокоить его?

Нет, конечно. Критика по-прежнему ждала от Бабеля пряного материала о революции. Но хотя “Конармия” еще переиздавалась, у Бабеля, по-видимому, не оставалось сомнений в том, что неприкрашенное и фантасмагорическое изображение революции уже не ко времени. Вяч. Полонский, пребывавший последние дни в должности ответственного редактора “Нового мира”, записывал в личном дневнике: “Бабель работал не только в Конной,- он работал в Чека. Его жадность к крови, к смерти, к убийствам, ко всему страшному, почти садистическая страсть к страданиям ограничила его материал. Он присутствовал при смертных казнях, он наблюдал расстрелы, он собрал огромный материал о жестокости революции. Слезы и кровь – вот. его материал. Он не может работать на обычном материале, ему нужен. особенный, острый, пряный, смертельный. Ведь вся “Конармия” такова. А все, что у него есть теперь,- это, вероятно, про Чека. Он и в Конармию пошел, чтобы собрать этот материал. А публиковать боится. Репутация у него попутническая”.

Однако для того чтобы писать о расстрелах, Бабелю не надо было пробираться в подвалы Чека: “слезы и кровь” были вокруг него. В 1929-1930 годах он близко видел коллективизацию. Тогда же, в 1930 году, он написал рассказ “Колывушка”, дав ему подзаголовок из книги “Великая Старица”. Бабель опять столкнул лбами высокое и низкое, силу могучего духовного здоровья и агрессивность уродства, изначальную справедливость трудолюбивого человека и ненасытную жажду темной силы к самоутверждению. Как прежде, он дошел до изначальных истоков жизни и их истребление изобразил как трагедию.



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...



Кохання анни.
Творчество Бабеля в иммиграции и возвращение на Родину