Изложение: “Учитель” – (Астафьев)

Замечательный человек, встретившийся мне в начале жизненного пути, был Игнатий Дмитриевич Рождественский, сибирский поэт. Он преподавал в нашей школе русский язык и литературу, и поразил нас учитель с первого взгляда чрезмерной близорукостью. Читая, учитель приближал бумагу к лицу, водил по ней носом и, ровно бы сам с собою разговаривая, тыкал в пространство указательным пальцем: “Чудо! Дивно! Только русской поэзии этакое дано!”

“Ну, такого малохольненького мы быстро сшама-ем!” – решил мой разбойный пятый “Б” класс.

АН

не тут-то было! На уроке литературы учитель заставил всех нас подряд читать вслух по две минуты из ” Дубровского ” и “Бородина”. Послушав, без церемоний бросал, сердито сверкая толстыми линзами очков: “Орясина! Недоросль! Под потолок вымахал, а читаешь по слогам!”

На уроке русского языка учитель наш так разошелся, что проговорил о слове “яр” целый час и, когда наступила перемена, изумленно поглядев на часы, махнул рукой: “Ладно, диктант напишем завтра”.

Я хорошо запомнил, что на том уроке в классе никто не только не баловался, но и не шевелился. Меня поразило тогда, что за одним коротеньким словом

может скрываться так много смысла и значений, что все-то можно постичь с помощью слова и человек, знающий его, владеющий им, есть человек большой и богатый. Впервые за все время существования пятого “Б” даже у отпетых озорников и лентяев в графе “поведение” замаячили отличные оценки. Когда у нас пробудился интерес к литературе, Игнатий Дмитриевич стал приносить на уроки свежие журналы, книжки, открытки и обязательно читал нам вслух минут десять – пятнадцать, и мы все чаще и чаще просиживали даже перемены, слушая его.

Очень полюбили мы самостоятельную работу – не изложения писать, не зубрить наизусть длинные стихи и прозу, а сочинять, творить самим.

Однажды Игнатий Дмитриевич стремительно влетел в класс, велел достать тетради, ручки и писать о том, кто и как провел летние каникулы. Класс заскрипел ручками.

Не далее месяца назад я заблудился в заполярной тайге, пробыл в ней четверо суток, смертельно испугался поначалу, потом опомнился, держался по-таежному умело, стойко, остался жив и даже простуды большой не добыл. Я и назвал свое школьное сочинение ” Жив “.

Никогда еще я так не старался в школе, никогда не захватывала меня с такой силой писчебумажная работа. С тайным волнением ждал я раздачи тетрадей с сочинениями. Многие из них учитель ругательски ругал за примитивность изложения, главным образом за отсутствие собственных слов и мыслей. Кипа тетрадей на классном столе становилась все меньше и меньше, и скоро там сиротливо заголубела тоненькая тетрадка. “Моя!” Учитель взял ее, бережно развернул – у меня сердце замерло в груди, жаром пробрало. Прочитав вслух мое сочинение, Игнатий Дмитриевич поднял меня с места, долго пристально вглядывался и наконец тихо молвил редкую и оттого особенно дорогую похвалу: “Молодец!”

Когда в 1953 году в Перми вышла первая книжка моих рассказов, я поставил первый в жизни автограф человеку, который привил мне уважительность к слову, пробудил жажду творчества.






Твір на тему час немає влади над коханням.
Изложение: “Учитель” – (Астафьев)