Я сразу смазал карту будня (По лирике В. В. Маяковского)

Каким тонким и чувствующим сердцем надо обладать, чтоб остановиться у лошади, поскользнувшейся на зимнем подъеме Кузнецкого, и заплакать вместе с животным! Какой наблюдательностью надо обладать, чтоб в свечении звезд увидеть горящие жемчужины, а скрипку уподобить собственной невесте! Или “сыграть ноктюрн на флейте водосточных труб”!

Маяковский не вошел в поэзию, а ворвался, как смерч. Необычно, талантливо, решительно и гордо. Себя он назвал “транжиром бесценных слов”, а обывателей – обжорами, способными лишь “на бабочку

поэтиного сердца взгромоздиться, в калошах и без калош”.

Он выходил на площадь, и, на страх этим обывателям, у него “изо рта шевелит ногами непрожеванный крик”. И уже тогда, в раннем творчестве и трудном признании, поэт остро реагировал на международные события:

По черным улицам белые матери
Судорожно простерлись, как по гробу глазет.
Вплакались в орущих о побитом неприятеле:
“Ах, закройте, закройте глаза газет!”

Даже любовь в лирике Маяковского принимает своебразную форму. То она “по морям, играя, носится”, как “с миноносцем миноносица”, то изливается глобально: “Земля! Дай поцелую

твою лысеющую голову…”, то поэт вдруг ошарашивает сентенцией: “я люблю смотреть, как умирают дети”.

Конечно, во всем этом просматриваются юношеский максимализм, влияние Хлебникова, Бурлкжа, но поиск себя в новых стилистических формах всего заметнее. Чуть позже, в знаменитой поэме “Облако в штанах” лирика Маяковского обретет полноту, не потеряв оригинальности.

Вошла ты, резкая, как “нате!”,
Муча перчатки замш,
Сказала:
“Знаете –
я выхожу замуж”.
Что ж, выходите.
Ничего.
Подкреплюсь.
Видите – спокоен как!
Как пульс
покойника.

Нестандартные абзацы, со временем превратившиеся в знаменитую лесенку, большое количество неологизмов, превращение привычных слов в нестандартные, скрытый юмор, часто переходящий в сарказм, – это далеко не полный перечень новаторства поэзии Маяковского. В лирике он оставался верен этим приемам. Мало поэтов, которые умели совместить реальность разрухи, социальную и революционную страсть с нежной лирикой любовного признания:

Я
много дарил
конфет да букетов,
Но больше
всех
дорогих даров
Я помню
морковь драгоценную эту И пол-полена
березовых дров.
И конечно, поэт не был бы самим собой, если бы после описания этого голода и холода не добавил:
Мне
легче, чем всем, – я
Маяковский. Сижу
и ем
кусок конский…

Поэты способны предчувствовать, предугадывать. Молодой Маяковский предугадал самого себя, свое творчество, сказав: “Я сразу смазал карту будня…” Действительно, в его творчестве есть все, что угодно, кроме обыденности. Возможно, потому, что он умел играть “ноктюрн на флейте водосточных труб”…

“Нет, весь я не умру”. Эти бессмертные пушкинские слова можно адресовать и Владимиру Маяковскому. Время и над ним не властно. Обожествляемый и хулимый, распятый и воскресший, он все-таки с нами. С ним можно соглашаться, спорить, но пройти мимо его стихов равнодушно нельзя!

Бывшая плошадь Маяковского в Москве, нынче снова Триумфальная. В центре стоит он. Открытый жест, распахнутость, предельная откровенность. А мне почему-то поэт всегда представлялся иным: тонким, ранимым, так и не нашедшим ни настоящей любви, ни подлинного понимания. Уже в раннем творчестве его лирический герой крайне противоречив. Вот он с презрением заявляет, срываясь на крик:

…я захохочу и радостно плюну,
плюну в лицо вам
я – бесценных слов транжира и мот.

Но вдруг разоблачительный пафос исчезает, и перед нами предстает человек, которому страшно и одиноко в этом беззвездном мире, который мечтает о том, “чтобы каждый вечер над крышами загоралась хоть одна звезда”. Маяковский хочет найти родственную душу, быть понят хоть кем-то. О том, чтобы быть понятым всей страной, он еще не мечтает. Но и это естественное желание обрести хотя бы одного единомышленника недостижимо:

Нет людей.
Понимаете
крик тысячедневных мук?
Душа не хочет немая идти,
а сказать некому.

И вот наступил 1917 год. “Моя революция”, – так охарактеризовал Маяковский события Октября. Сейчас, когда взгляды и мнения людей резко изменились, когда Ленин из идеала и божества превратился в “самого злонамеренного” человека русской истории, как охарактеризовал его А. Солженицын, вправе ли мы осуждать Маяковского и многих других, искренне поверивших, что ненавистный им “мир жирных” будет сметен, что в стране воцарятся свобода и взаимопонимание?

Как много работал Маяковский в эти годы! Писал стихи, которые порой не отвечали высоким художественным вкусам. Но ведь не сильные в эстетике прекрасного крестьяне и солдаты восхищались его частушками! “Плохо?” – спросите вы. Безусловно! Но разве не кроется за всем этим горячее желание быть услышанным и понятым хоть так, через плакаты, агитки, лозунги? Чувство долга – вот одно из свидетельств духовной значительности Маяковского. В поэме “Про это” есть удивительные строчки:

Должен стоять,
стою за всех, за всех расплачусь,
за всех расплачусь.

Он мечтал о тончайшей связи своего лирического героя с людьми, о понимании и доверии к нему самому, поэту, отдавшему весь талант “атакующему классу”. Однако все чаще и чаще Маяковского одолевали сомнения. Строчка, вынесенная в качестве темы данного сочинения, имеет ведь продолжение, в котором звучат мотивы одиночества и неразделенности мыслей:

Я хочу быть понят моей страной,
а не буду понят – что ж,
по родной стране пройду стороной,
как проходит косой дождь.

Думаю, эти слова принадлежат не “агитатору, горлану-главарю”, а сомневающемуся и очень страдающему человеку. Перед смертью В. Маяковский написал “Во весь голос: первое вступление в поэму”. У меня сложилось впечатление, что поэт сознательно обратился к потомкам, разуверившись в том, что его поймут современники. Именно им, людям будущего, он стремится объяснить свою позицию в искусстве, на их понимание и великодушие он рассчитывает:

Заглуша
поэзии потоки, я шагну
через лирические томики, как живой
с живыми говоря.

Именно в этом произведении мы находим строчки, свидетельствующие о глубокой душевной драме поэта:

Но я
себя
смирял,
становясь на горло собственной песне.

Неужели современные литературоведы, с высокомерием рассуждающие о творческих просчетах и явной деградации поэта Владимира Маяковского, не чувствуют той страшной тоски и боли, которыми наполнены эти слова?!
Вильгельм Кюхельбекер в 1845 году писал:

Горька судьба поэтов всех племен;
Тяжеле всех судьба казнит Россию…

Это строки о Пушкине, Лермонтове, Блоке, Есенине и, конечно, о Маяковском!
Не понятый современниками, объявленный “лучшим и талантливейшим” после смерти, оплеванный в наши дни, поэт так и остался одинокой звездой на небосклоне русской поэзии XX века. Но очень хочется верить, что пройдут годы, новые читатели обратятся к стихам Маяковского и наконец поймут все богатство его поэтического мира, всю глубину его личности. Я думаю, что это понимание не за горами. И поняла я это, случайно прочитав стихотворение одной десятиклассницы:

Здравствуйте, Маяковский!
А я принесла Вам листья.
Резные кленовые листья,
Желтые и с багрянцем!

Идут, идут к Маяковскому люди с душой, открытой прекрасному, доброму. Идут и всегда будут идти!






Твір опис зимовий ранок.
Я сразу смазал карту будня (По лирике В. В. Маяковского)