Роман Шмелева “Лето Господне”

Именно “Лето Господне” (1933-1948) и “Богомолье” (1931), а также примыкающий к ним тематически сборник “Родное” (1931) явились вершиной творчества Шмелева. Он написал немало замечательного и кроме этих книг: помимо уже упоминавшегося “Солнца мертвых” назову хотя бы романы “История любовная” (1929) и “Няня из Москвы” (1936). Но магистральная тема, которая все более проявлялась, обнажалась, выявляла главную и сокровенную мысль жизни (что должно быть у каждого подлинного писателя), сосредоточенно открывается именно в этой “трилогии”,

не поддающейся даже привычному жанровому определению (быль – небыль? миф – воспоминание? свободный эпос?): путешествие детской души, судьба, испытания, несчастье, просветление.

Из глубины души, со дна памяти подымались образы и картины, не давшие иссякнуть обмелевшему было току творчества в пору отчаяния и скорби. Из Франции, чужой и “роскошной” страны, с необыкновенной остротой и отчетливостью видится Шмелеву старая Россия и в то же время как бы обращенная к будущему, в завтра. Из потаенных закромов памяти пришли впечатления детства, составившие книги “Богомолье”, “Лето Господне”, а также

примыкающие к ним рассказы “Небывалый обед”, “Мартын и Кинга”1 и т. д., совершенно удивительные по поэтичности, духовному свету, драгоценным россыпям слов. Шмелев славит русского человека, с его душевной широтой, ядреным говорком и грубоватым простонародным узором расцвечивает “преданья старины глубокой” (“Мартын и Кинга”, “Небывалый обед”), обнаруживая “почвенный” гуманизм, по-новому освещая давнюю тему “маленького человека” (” Наполеон “, “Обед для “разных”).

Если говорить о “чистой” изобразительности, то она только растет, являя нам примеры яркой метафоричности (“Звезды усатые, огромные, лежат на елках”; “промерзшие углы мерцали серебряным глазетом”). И прежде всего изобразительность эта служит воспеванию национальной архаики (“Тугое серебро, как бархат звонкий. И все запело, тысяча церквей”; “Не Пасха – перезвону нет; а стелет звоном, кроет серебром,- как пенье без конца, гул и гуд”). Конечно, мир “Лета Господня” и “Богомолья”, мир филен-щика Горкина, Мартына и Кинги, чахоточного ” Наполеона “, бараночника Феди и богомольной Домны Панферовны, старого кучера Антипушки и приказчика Васнль Васильича, “облезлого барина” Энтальцева и отставного солдата Махорова “на деревянной ноге”, колбасника Коровкина, рыбника Горностаева и “живо-глота”-богатея крестного Кашина – этот мир одновременно и был, и не существовал никогда. Возвращаясь вспять, силой воспоминаний, против течения времени – от устья к ее истокам,- Шмелев преображает все увиденное вторично. Да и сам “я”, Шмелев-ребенок, семилетний Ваня, появляется перед читателем словно бы в столпе света, умудренный опытом только предстоящего ему пути. Но одновременно писатель создает свой особенный, “круглый” мир, маленькую вселенную, от которой исходит свет патриотического одушевления и высшей нравственности.

О “Лете Господнем” проникновенно писал И. А. Ильин:

“Великий мастер слова и образа, Шмелев создал здесь в величайшей простоте утонченную и незабываемую ткань русского быта, в словах точных, насыщенных и изобразительных: вот “тартанье мартовской капели”; вот в солнечном луче “суетятся зо-лотинки”, “хряпкают топоры”, покупаются “арбузы с подтреском”, видна “черная каша галок в небе”. И так зарисовано все: от разливанного постного рынка до запахов и молитв Яблочного Спаса, от “розговин” до крещенского купанья в проруби. Все узрено и показано насыщенным видением, сердечным трепетом; все взято любовно, нежным, упоенным и упоительным проникновением; здесь все лучится от сдержанных, не проливаемых слез умиленной благодатной памяти. Россия и православный строй ее души показаны здесь силою ясновидящей любви. Эта сила изображения возрастает и утончается еще от того, что все берется и дается из детской души, вседовер-чиво разверстой, трепетно отзывчивой и радостно наслаждающейся. С абсолютной впечатлительностью и точностью она подслушивает звуки и запахи, ароматы и вкусы. Она ловит земные лучи и видит в них – неземные; любовно чует малейшие колебания и настроения у других людей; ликует от прикосновения к святости; ужасается от греха и неустанно вопрошает все вещественное о скрытом в нем таинственном в высшем смысле”.

“Богомолье”, “Лето Господне”, а также примыкающие к ним рассказы объединены не только духовной биографией ребенка, маленького Вани. Через материальный, вещный, густо насыщенный великолепными бытовыми и психологическими подробностями мир нам открывается нечто иное, более масштабное. Кажется, это вся Россия, Русь предстает здесь “в преданьях старины глубокой”, в своей темпераментной широте, истовом спокойствии, в волшебном сочетании наивной серьезности, строгого добродушия и лукавого юмора. Это воистину “потерянный рай” Шмелева-эмигранта, и не’ потому ли так велика сила ностальгической, пронзительной любви к родной земле, так ярко художественное видение красочных, сменяющих друг друга картин. Книги эти служат глубинному познанию России, ее корневой системы, пробуждению любви к нашим праотцам.

В этих “вершинных” книгах Шмелева все погружено в быт, но художественная идея, из него вырастающая, летит над бытом, приближаясь уже к формам фольклора, сказания. Так, скорбная и трогательная кончина отца в “Лете Господнем” предваряется рядом грозных предзнаменований: вещими словами Пелагеи Ивановны, которая и себе предсказала смерть; многозначительными снами, привидевшимися Горкину и отцу; редкостным цветением “змеиного цвета”, предвещающего беду; “темным огнем в глазу” бешеной лошади Стальной, “кыргыза”, сбросившего на полном скаку отца. В совокупности все подробности, детали, мелочи объединяются внутренним художественно-религиозным миросозерцанием Шмелева, достигая размаха мифа, яви-сказки.






Переказ граченя.
Роман Шмелева “Лето Господне”