Поэта далеко заводит речь (по лирике М. И. Цветаевой)

Поэзия Цветаевой, чуткая на звуки, различала голоса бесчисленных дорог, уходящих в разные концы света, но одинаково обрывающихся в пучине войны: “Мировое началось во мгле кочевье…”. В канун революции Цветаева вслушивается в “новое звучание воздуха”. Родина, Россия входила в ее душу широким полем и высоким небом. Она жадно пьет из народного источника, словно предчувствуя, что надо напиться в запас перед безводьем эмиграции. Печаль переполняет ее сердце. В то время как, по словам Маяковского “уничтожились все середины”, и “земной

шар самый на две раскололся полушарий половины” – красную и белую.

Цветаева равно готова была осудить и тех и других – за кровопролитие:

Все рядком лежат,

Не развесть межой.

Поглядеть: солдат!

Где свой, где чужой?

Октябрьскую революцию Цветаева не приняла. Лишь много позднее, уже в эмиграции, смогла она написать слова, прозвучавшие как горькое осуждение самой же себе: “Признай, минуй, отвергни Революцию – все равно она уже в тебе – и извечно… Ни одного крупного русского поэта современности, у которого после Революции не дрогнул и не вырос голос, – нет”. Но пришла она к этому

сознанию непросто.

Лирика Цветаевой в годы революции и Гражданской войны, когда она вся была поглощена ожиданием вести от мужа, который был в рядах белой армии, проникнута печалью и надеждой. Она пишет книгу стихов “Лебединый стан”, где прославляет белую армию. Но, правда, прославляет ее исключительно песней глубочайшей скорби и траура, где звучат многие мотивы женской поэзии XIX века.

В 1922 году Цветаевой было разрешено выехать за границу к мужу. Эмиграция окончательно запутала и без того сложные отношения поэта с миром, со временем. Она и в эмиграции не вписывалась в общепринятые рамки. Марина любила, как утешительное заклинание, повторять: “Всякий поэт, по существу, эмигрант… Эмигрант из Бессмертия во Время, невозвращенец в свое время!”

В статье “Поэт и время” Цветаева писала: “Есть такая страна – Бог, Россия граничит с ней, – так сказал Рильке, сам тосковавший по России всю жизнь”. Тоскуя на чужбине по родине и даже пытаясь издеваться над этой тоской, Цветаева прохрипит как “раненое животное, кем-то раненное в живот”.

Тоска по родине!

Давно Разоблаченная морока!

Мне совершенно все равно

Где совершенно одиноко.

Она даже с рычанием оскалит зубы на свой родной язык, который так обожала:

Не обольщусь и языком Родным, его призывом млечным.

Мне безразлично – на каком

Не понимаемой быть встречным!

Далее “домоненавистнические” слова:

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст…

Затем следует еще более отчужденное, надменное:

И все – равно, и все – едино…

И вдруг попытка издевательства над тоской по родине беспомощно обрывается, заканчиваясь гениальным по своей глубине выдохом, переворачивающим весь смысл стихотворения в душераздирающую трагедию любви к родине:

Но если по дороге – куст

Встает, особенно – рябина…

И все.

Только три точки.

Но в этих точках – мощное, бесконечно продолжающееся во времени, немое признание в такой сильной любви, на какую неспособны тысячи вместе взятых стихотворцев, пишущих не этими великими точками, каждая из которых как капля крови.

В цветаевской лирике 30-х годов звучат разные мотивы, один из сильнейших – тоска по родине, любовь к ней – до боли, до готовности к любой жертве:

Ты! Сей руки своей лишусь,

Хоть двух!

Губами подпишусь

На плахе: распрь моих земля

Гордыня, родина моя!



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...



Образ оповідача в усмішках остапа вишні.
Поэта далеко заводит речь (по лирике М. И. Цветаевой)