Образ мечты в творчестве поэтов символистов


Пожалуй, более сдержанным среди символистов был Брюсов. Не случайно в его зрелых стихах просматриваются классицистские тенденции, печать высокоорганизованного разума. Но в 90-е годы страсть таилась в каждой строке брюсовской лирики. В малом он поистине стремился узреть лик вечности, жить не имеющими границ, “пересоздающими” обыденность чувствами.

Для раннего творчества Брюсова очень важен образ Мечты. Он реализуется в разных лицах и существах. Их природные склонности и сообщают Мечте небывалые возможности:

Моей мечте люб кругозор пустынь. Она в степях блуждает вольной серной…

Чаще Мечта посещает поэта в облике прекрасной женщины: возлюбленной властительницы, музы-чаровницы. Слияние столь разных начал и передает волшебно-земной феномен Мечты:

Томился взор тревогой сладострастной, Дрожала грудь под черным домино, И вновь у ног божественно-прекрасной, Отвергнутой, осмеянной, родной, Я отвечал: “Зачем же ты со мной!” “Воплощение мечтаний” то придает зримому сказочные формы и краски: “этот мир очарованный, Этот мир из серебра!” То изощренный в грезе взор являет странные метаморфозы: “Дремлет Москва, словно самка спящего страуса”. А вдруг звучит больная нота: “Мечты навсегда, навсегда невозможны…” Все дышит необузданными порывами, влечет к неожиданным ассоциациям. В этой стихии самые, казалось

бы, привычные определения: “божественный”, “прекрасный”, “дрожащий”, “тревожный” приобретали некий новый смысл или небывалую степень качества.

Был у Брюсова и более активный, чем Мечта, побудитель переживаний. Как заклинание звучали строки: “Умрите, умрите, слова и мечты,- Что может вся мудрость пред сном красоты?” Автор ответил на вопрос десятками стихотворений о любви, ее таинствах, очарованиях, болях. Тут не редок совсем уж экзотичный мир. Настолько подвижно, остро внутреннее состояние, что оно требует особых, нездешних соответствии:

“Моя любовь – палящий полдень Явы, Как сон разлит смертельный аромат…”

Это необычное мироощущение было смело развито младшим современником Брюсова – Н. Гумилевым. Да и для других (Блока – тоже) поэтические открытия метра не прошли незамеченными. Удивительно раскованными и новыми оказались брю-совские любовные признания: о “счастливом безумии”, “угрюмом и тусклом огне сладострастия”, “сладострастных тенях на темной постели”, но и об “озаренном, смущенном, ребенке влюбленном…”. Все реалии переосмыслены, пересозданы. Экстатичная душа, ищущая новых идеалов, обращена и к великому, грозному либо прекрасному, прошлому. В его образах (“Ассаргадон”, “Психея”, “Александр Великий”, “Скифы”, “Дон-Жуан” и т. д.) обреталось представление о сильной личности, ее свободном творчестве, разрушающем скучную действительность, прозревающем величие вечных ценностей. Судьбы мировой культуры стали центром брюсовской поэзии последующих лет, определив его отношение к истории и современному ему революционному движению.

К. Бальмонт по-своему понимал Вселенную – как тайну Хаоса, Дающего человеку лишь отдельные непосредственные впечатления. Именно поэтому появилась неудержимая потребность: “к Стихиям людям бледным показал я светлый путь”. В равнодушной к человеку, но прекрасной природе самозабвенно ищет поэт идеал красоты, неустанно повторяя: “Будем, как Солнце!” И сам несет в себе незатухающее горение:

Я спросил у высокого Солнца, Как мне вспыхнуть светлее зари. Ничего не ответило Солнце, Но душа услыхала: Гори!

Для лирического героя Бальмонта пример подлинных чувств таится в небесах. “Золотая звезда” “горела, сгорала, в восторге любви пламенея”. Однако и от печальных земных картин воспринято возвышенное и снова предельно острое ощущение:

Есть в русской природе усталая нежность, Безвыходность горя, безгласность, безбрежность, Холодная высь, уходящие дали.

Скопление Отрицательных приставок “без” создает предельно грустное настроение, чутко уловленное от сокровенного лика русской природы. Но только ли это волнует? Природа дарит переживание редких масштабов – безбрежности, выси, далей. О них, несовместимых с узкими человеческими возможностями, тоскует лирический герой. В другом стихотворении образ “богом обделенных на празднике мечты” позволяет в противоположность им открыть подлинные ценности: “небо дальнее”, счастье, “девичью красу”. За первым планом горьких эмоций у Бальмонта всегда есть второй, главный – идеальных представлений. Поэт склонен к усилению всех обычных состояний: “терзанья совести, просроченные сроки”, “любви несознанной огонь и трепетанья”, “неподражаемо-стыдливые свиданья…” Но даже в таком качестве людские обманчивые страсти (“любите, но страсти не верьте”) не совместимы с истинным духовным величием. Поэтому:

Одна есть в мире красота Любви, печали, отреченья И добровольного мученья За нас распятого Христа.

Далекий от мистических упований Бальмонт открывает в текучих, зыбких, двойственных переживаниях непознанный высший смысл жизни, “случайный свет во мгле земной”, будит “чувства тайно-спящие”. Жажда небывалого, небесного, божественного совершенства владеет поэтом. “Неисчерпанность мечты” “зовет – вперед!”. Но этот сладостный путь не имеет ни пределов, ни определенной сферы назначения.



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...



Мій кумир твір.
Образ мечты в творчестве поэтов символистов