Иван Карамазов в романе Булгакова “Мастер и Маргарита”

Был “важнейший вопрос”: изменились ли эти горожане “внутренне”? Главное здесь – последнее слово; его смысл выделен и контекстом (“автобусы, телефоны и прочая аппаратура”), и синтаксическим ударением. Изменились ли люди, войдя в социалистическое общество? – вот о чем спросил Воланд. Коровьев поставил опыт и получил ответ, тоже важнейший, – людей испортили. Как именно жилищный кризис их портит, мы только что видели, но есть еще философское осмысление. Его дает Коровьев – в форме шутовской параболы.

Королева прибывает

на “весенний бал полнолуния”, и Коровьев ведет ее по гигантским, еще темным покоям. “Где это все помещается?” – спрашивает Маргарита. “Самое несложное из всего! – ответил он. – Тем, кто хорошо знаком с пятым измерением, ничего не стоит раздвинуть помещение до желательных пределов”, затем идет байка. Причем двойная: сначала о “квартирном вопросе”, потом об “исчезновении” махинатора.

Слова “пятое измерение” повторяются еще четырежды. Привычное сочетание – шутовская болтовня содержит серьезнейшую отсылку; методологически надо ожидать именно серьезнейшей – пятикратное повторение

оборота-метки в “Мастере” встречается не часто. Итак…

Это ” Братья Карамазовы “; знаменитая философская беседа Ивана с Алешей. Говорит Иван: “…Если Бог есть и если он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал он ее по евклидовой геометрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях пространства”.

Мы уже обращались к величайшей из книг Достоевского. Была проведена параллель между спором о Боге в преамбуле “Мастера” и глумливою речью черта-приживала о материальных доказательствах “того света”, о доказанном черте и недоказанном Боге и о том, что в черта верить не ретроградно (глава 8). Проводилась параллель со “свидетелем” (как черт Ивана Карамазова, так и Воланд присутствовали при гибели Иисуса), а также параллель между сумасшествием Бездомного и приступом безумия, охватившим Ивана Карамазова на суде. На поверхности был до сих пор черт. Старшего из братьев Карамазовых вроде и не было; он появился лишь сейчас, в словах Коровьева. Но карамазовский черт есть порождение больного мозга, “кошмар Ивана Федоровича” – так он и называется. Его глумливая болтовня – искаженное отражение мыслей реального персонажа. На литературоведческом жаргоне он именуется двойником Ивана; иными словами, мысли черта можно с известными коррективами считать мыслями Ивана.

Таким образом, мы не начинаем, а продолжаем цепь отсылок к мучительным вопросам Ивана Карамазова о страшной несправедливости жизни; вопросам, приведшим его – уже в болезненном бреду – к мысли о том, что черт “доказан”, а Бог – нет. Это выражает главное содержание Иванова “бунта”: дьявол свое участие в земных делах проявляет, а Бог – нет. И слова о “трех измерениях” есть, собственно, философский оборот, суждение о таком, предавшем людей, Боге.

Но внутри разговора Ивана с Алешей слова о Боге, земле и трех измерениях пространства, только лишь и доступных для человеческого ума, есть всего лишь “суждение первое” – как сказал бы философ.

Второе суждение: “Между тем находились… геометры и философы”, считавшие, что Вселенная создана в большем числе измерений.

Силлогизм: если это так, то вопрос о существовании Бога Иван Карамазов не имеет права решать и никому не советует. “Все это вопросы совершенно несвойственные уму, созданному с понятием лишь о трех измерениях”. То есть когда сам Бог ограничил наше понимание следствий, где нам рассуждать о причине, о бытии Бога?

Вывод: раз так, если мы не можем судить об источниках бытия и даже о существовании Бога, мы не можем через Бога и его соизволение оправдывать мерзость, творящуюся в “Божьем мире”.

Отсюда Иван Карамазов делает личный вывод: “…В окончательном результате я мира этого божьего – не принимаю, и хоть знаю, что он существует, да не допускаю его вовсе. …Пусть даже параллельные линии сойдутся и я это сам увижу: увижу и скажу, что сошлись, а все-таки не приму”.

Для теологии Булгакова крайне важны два последних вывода; надеюсь, это уже понятно читателю. Зато самое первое суждение: “Если Бог есть…” нуждается в комментарии: почему Иван Карамазов так жестоко скрепляет существование Бога и геометрические свойства Вселенной?

Таким образом, кантовский Бог есть как бы исходный геометрический постулат, положенный в основу мира. И он же есть абсолютная основа нравственности. В основе мертвой и живой природы помещается, фигурально говоря, триединое начало: оно Бог, оно же Нравственность и оно же Геометрия.

Как мне кажется, такое строение мира должно было чрезвычайно импонировать Достоевскому. Но вот появились геометрии Римана и Лобачевского, и одно из кантовских начал перестало быть единственно возможным. Даже начало начал – аксиомы потеряли свой абсолют, появились иные измерения пространства, параллельные линии стали пересекаться…

Я думаю, Достоевского это пошатнуло. Во всяком случае, Иван Карамазов реагирует на риманову геометрию настолько серьезно, что сомневается в бытии Бога: “если Бог есть”…

И так уже вышло, что при жизни Булгакова, в его зрелые годы стала греметь теория относительности Эйнштейна. Это была сенсация, объединение геометрии с космологией: пространство действительно четырехмерно, параллельные линии должны сходиться не в воображаемом геометрическом, а в действительном Космосе. Для булгаковского поколения Достоевский оказался провидцем и здесь. И о пристрастии Эйнштейна к Достоевскому было достаточно хорошо известно.

Выходит, люди страдают невинно – то есть не за грехи даже, ибо дети не успели нагрешить (вспомним Воланда!). И затем Иван говорит о детях. Такого вопля ужаса, такого обвинения, направленного против Бога и людей, мне кажется, нет в мировой литературе – по крайней мере, обвинения, произнесенного верующим писателем. Турок, “раздробляющий головку” младенцу; семилетняя девочка, иссеченная розгами; пятилетняя девочка, тельце которой родители “обратили в синяки” и “наконец дошли и до высшей утонченности: в холод, в мороз запирали ее на всю ночь в отхожее место, и… обмазывали ей все лицо ее калом и заставляли ее есть этот кал…”.

Усилить обвинение уже невозможно; еще шаг, еще крик – повествование уйдет из литературы в публицистическую проповедь. И конечно же, конечно – как бы ни смотрел сам Достоевский на “Божий мир”, в страшных словах литературного героя вопиет душа писателя: “Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка, который бил себя кулачонком в грудь и молился в зловонной конуре своей…”.






Що за гроші не купиш. Твір. 5 клас.
Иван Карамазов в романе Булгакова “Мастер и Маргарита”